Из книги П.Андреева (творческий псевдоним П.А.Абрасимова, Посла СССР в ГДР) «Дом на Унтер ден Линден»

Собирая материалы для этой книги, я пытался как можно подробнее узнать о самых напряженных, тревожных месяцах в истории посольского дома на Унтер ден Линден — как это было накануне войны и после 22 июня 1941 года. Отчасти мне это удалось. Много помогли рассказы живых свидетелей – В.М.Бережкова, в 1940-41 гг. работавшего 1-м секретарем посольства СССР в Берлине, а ныне главного редактора журнала Института США и Канады Академии наук СССР, И.К.Коблякова, начинавшего тогда свою дипломатическую карьеру в Берлине, а сейчас чрезвычайного и полномочного посланника, эксперта МИД СССР, и других товарищей, а также архивные материалы. И вот какая вырисовывается картина.

С весны 1941 года в Берлине усилились зловещие слухи о готовящемся нападении гитлеровской Германии на СССР. Серьезную тревогу вызвало также систематическое нарушение германскими самолетами советской границы. 21 апреля наше посольство заявило протест германскому МИДу.

После появления в советской печати заявления ТАСС от 14 июня о советско-германских отношениях работники посольства внимательно изучали немецкую прессу. Было установлено, что заявление не было опубликовано ни в центральной, ни в провинциальной прессе. Не упоминалось оно и в радиопередачах. Акция Советского правительства свидетельствовала о том, что СССР не желает войны с Германией и даже в самый последний момент пытается предотвратить ее, предлагая путь переговоров.

Заявление ТАСС сразу же стало известно всем иностранным корреспондентам в Берлине и широко обсуждалось. Министерство иностранных дел Германии вынуждено было провести специальную пресс-конференцию. На ней начальник отдела печати Шмидт, всячески извращая существо заявления ТАСС, пытался истолковать его так, будто оно служило опровержением слухов о концентрации германских войск у советской границы. Германское правительство продолжало отмалчиваться. После 14 июня напряженность в советско-германских отношениях росла буквально с каждым днем.

…Последний мирный день – суббота 21 июня – был в Берлине на редкость погожим и жарким. Рабочий день в посольстве начался как обычно. Однако уже в первые часы привычный ритм был нарушен: из Москвы пришла телеграмма, предписывавшая послу немедленно посетить министра иностранных дел или его заместителя и заявить протест, вручив вербальную ноту, в которой говорилось о 180 случаях нарушения советской границы немецкими самолетами.

В 9 часов 30 минут утра первый секретарь посольства позвонил в МИД и передал настоятельную просьбу посла о неотложной аудиенции у министра или статс-секретаря. Ему ответили, что о просьбе будет немедленно доложено Риббентропу, как только тот прибудет в министерство. Однако время шло, а из МИДа поступал все тот же стереотипный ответ: ни министра, ни статс-секретаря в министерстве нет.

Само содержание нашей вербальной ноты, а также явное нежелание министра принять посла вызвало серьезное беспокойство всех работников посольства.

Около 6 часов вечера все сотрудники получили распоряжение советского посла не отлучаться из здания посольства на длительное время вечером 21 июня, а также утром 22 июня. Приказано было также усилить дежурство по посольству.

В 10 часов вечера в доме на Унтер ден Линден дипломаты узнали, что посол только что отправился к статс-секретарю Вайцзекеру, который, наконец, назначил ему аудиенцию на 21 час 30 минут. Это было явно необычное время для деловых бесед. Вайцзекер встретил посла подчеркнуто сухо и даже пытался прервать его, когда посол излагал содержание вербальной ноты Советского правительства о нарушениях советской границы германской авиацией. Вайцзекер утверждал, будто не СССР, а Германия имеет основания для такой жалобы. 

Запись этой беседы в изложении статс-секретаря министерства иностранных дел Германии звучит следующим образом:

«Берлин, 21 июня 1941 года.

Русский посол, который хотел разыскать сегодня господина рейхсминистра иностранных дел и вместо него был направлен ко мне, нашел меня сегодня вечером в 21 час 30 минут и передал мне вербальную ноту.

В этой ноте упоминается о жалобе русского правительства от 21. IV. с. г. в связи с 80-ю случаями полетов немецких самолетов над советской территорией. Между прочим, говорится в ноте, имели место еще 180 подобных случаев, в связи с чем советская пограничная служба заявляла соответственно протест германскому командованию пограничных войск. Полеты приобрели систематический и намеренный характер.

В заключение вербальной ноты выражается ожидание, что германское правительство примет меры по прекращению подобных нарушений границ.

Я ответил советскому послу следующее: поскольку мне не известны подробности и особенно в отношении имевшихся якобы протестов между соответствующими пограничными инстанциями, я вынужден довести вербальную ноту до сведения компетентных органов. Я не хотел бы забегать вперед с ответом. Однако я могу уже заранее сказать, что мне известно, напротив, множество нарушений границ, советско-русскими самолетами. Вследствие этого повод для жалобы имеет германское правительство, а не русское.

Когда совпосол захотел еще немного продлить беседу, я ему заявил, что, поскольку я совершенно иного мнения, чем он, и должен представлять точку зрения своего правительства, было бы лучше не углублять беседу. Ответ будет дан позже.

Посол согласился с этим и покинул меня. Так как немецкого переводчика на русский язык в это время нельзя было отыскать, я пригласил в качестве свидетеля посланника фон Грундгерра.

О сем доложил господину рейхсминистру иностранных дел.

фон Вайцзекер».

Поведение Вайцзекера и в особенности его явное нежелание обсуждать причины неблагополучного положения на советско-германской границе невольно ставилось в связь с усиленной военной активностью немцев у советских границ, а также с анонимными звонками и письмами в посольство, предупреждавшими о возможности нападения.

Около 23.00 часов по среднеевропейскому времени из Москвы поступила важная телеграмма. В ней говорилось, что нарком иностранных дел СССР только что пригласил к себе немецкого посла Шуленбурга и поставил перед ним вопросы, касающиеся советско-германских отношений. Послу предписывалось незамедлительно попросить о новой встрече с министром или его заместителем и поставить те же вопросы.

Хотя время было уже позднее – приблизительно полночь, из посольства позвонили в бюро министра. Там ответили: ни министра, ни статс-секретаря в министерстве нет, но им будет доложено о просьбе советского посла, как только кто-нибудь из них появится в МИДе. Повторные звонки в министерство продолжались, но безрезультатно.

В 3 часа ночи с 21 на 22 июня раздался телефонный звонок из МИДа. Чиновник сообщил, что господин рейхсминистр приглашает посла немедленно прибыть в министерство. Тревога и напряженность нарастали. Через 15-20 минут посол с 1-м секретарем В.М.Бережковым выехал на Вильгельмштрассе. Риббентроп, наконец, соизволил принять совпосла для того, чтобы сделать наглое по существу и по форме, заявление. Содержание беседы, состоявшейся между рейхсминистром иностранных дел и советским послом в Берлине 22 июня в 4 часа утра в ведомстве иностранных дел, приводится в дневнике посланника Шмидта из бюро рейхсминистра иностранных дел:

«Господин рейхсминистр начал беседу с замечания о том, что враждебная Германии позиция Советского правительства и сильная угроза, которую усматривает Германия в сосредоточении русских войск на восточной германской границе, вынудили рейх к принятию ответных военных мер. Подробное обоснование германской позиции изложено в меморандуме, который вручил господин рейхсминистр иностранных дел советскому послу в заключение беседы. Господин рейхсминистр, чтобы установить лучшие отношения между обеими странами, добавил, что он очень сожалеет о таком развитии германо-русских отношений, так как он пытался как раз сделать всё. К сожалению, выяснилось, однако, что противоположность мировоззрений обеих стран сильнее, чем разум, на который он, господин рейхсминистр иностранных дел, возлагал надежды. Больше, сказал господин рейхсминистр, ему нечего добавить к своим замечаниям.

Советский посол ответил, что он просил о встрече с господином рейхсминистром иностранных дел, потому что он хотел от имени советского правительства задать некоторые вопросы, которые требуют, по его мнению, выяснения.

Господин рейхсминистр иностранных дел ответил, что он ничего не хотел бы добавить к тому, что уже сказал. Он надеялся, что между обеими странами установятся разумные отношения. Однако он оказался разочарованным в этих надеждах в силу причин, которые подробно изложены в только что переданном меморандуме. Враждебная Германии политика Советского правительства, которая достигла своей высшей точки в заключении пакта с Югославией в период германо-югославского конфликта, заметна уже в течение года. В момент, когда Германия ведет войну не на жизнь, а на смерть, поведение Советской России, особенно сосредоточение русских вооруженных сил на германской границе, представляет для рейха такую большую угрозу, что фюрер вынужден был решиться на принятие военных контрмер. Политика примирения между обеими странами не достигла успеха. Это, однако, ни в коем случае не является виной правительства рейха, которое точно, до мелочей, соблюдало германо-русский договор, а, более того, объясняется существующим уже в течение длительного времени враждебным отношением Советской России к Германии. Под впечатлением большой угрозы политического и военного характера, которая исходит из Советской России, Германия приняла сегодня утром решение о соответствующих военных контрмерах. Господин рейхсминистр иностранных дел выразил сожаление о том, что он ничего не может добавить больше к этим замечаниям, особенно потому, что он сам смог убедиться, что несмотря на его серьезные усилия, ему не удалось установить разумные отношения между двумя странами.

Советский посол ответил кратко, что он, со своей стороны, также чрезвычайно сожалеет о таком развитии событий, которое основывается на совершенно неправильной позиции германского правительства и что он в силу такого положения дел тоже ничего не может добавить кроме того, что статус русского посольства отныне должен, вероятно, регулироваться компетентной германской инстанцией.

После этого он быстро распрощался с господином рейхсминистром иностранных дел».

А вот как описывает эту сцену другой непосредственный свидетель встречи между советским послом и Риббентропом — советский дипломат В.М.Бережков. Он, как представляется, был не только наблюдательнее, но и гораздо более точным в изложении фактов:

«В глубине огромного кабинета за письменным столом сидел Риббентроп в будничной серо-зеленой министерской форме. Когда советский посол вплотную подошел к письменному столу, министр Риббентроп встал, молча кивнул головой, подал руку и пригласил пройти за ним в противоположный угол зала за круглый стол. У Риббентропа было опухшее лицо пунцового цвета и мутные, как бы остановившиеся, воспаленные глаза. Он, видимо, основательно выпил. Спотыкаясь чуть ли не на каждом слове, принялся довольно путано объяснять, что германское правительство располагает данными относительно усиленной концентрации советских войск на германской границе. Игнорируя тот факт, что на протяжении последних недель советское посольство по поручению Москвы неоднократно обращало внимание германской стороны на вопиющие случаи нарушения границы Советского Союза немецкими солдатами и самолетами, Риббентроп заявил, будто советские военнослужащие нарушали германскую границу и вторгались на германскую территорию, хотя таких фактов в действительности не было.

Далее Риббентроп пояснил, что он кратко излагает содержание меморандума Гитлера, текст которого он тут же нам вручил. Затем Риббентроп сказал, что создавшуюся ситуацию германское правительство рассматривает как угрозу для Германии в момент, когда та ведет не на жизнь, а на смерть войну с англосаксами. Все это, заявил Риббентроп, расценивается германским правительством и лично фюрером как намерение Советского Союза нанести удар в спину немецкому народу. Фюрер не мог терпеть такой угрозы и решил принять меры для ограждения жизни и безопасности германской нации. Решение фюрера окончательное. Час тому назад германские войска перешли границу Советского Союза.

Затем Риббентроп принялся уверять, что эти действия Германии не являются агрессией, а лишь оборонительными мероприятиями. После этого Риббентроп встал и вытянулся во весь рост, стараясь придать себе торжественный вид. Но его голосу явно недоставало твердости и уверенности, когда он произнес последнюю фразу-.

– Фюрер поручил мне официально объявить об этих оборонительных мероприятиях…

Советский посол тоже встал. Разговор был окончен. Теперь он знал, что снаряды уже рвутся на нашей земле. После свершившегося разбойничьего нападения война была объявлена официально. . . Тут уже нельзя было ничего изменить. Прежде чем уйти, советский посол сказал:

– Это наглая, ничем не спровоцированная агрессия. Вы еще пожалеете, что совершили разбойничье нападение на Советский Союз. Вы еще за это жестоко поплатитесь…

Посол повернулся и направился к выходу. И тут произошло неожиданное. Риббентроп, семеня, поспешил за ним. Он стал шепотком, скороговоркой уверять, будто лично он был против этого решения фюрера. Он даже якобы отговаривал Гитлера от нападения на Советский Союз. Лично он, Риббентроп, считает это безумием. Но он ничего не мог поделать. Гитлер принял это решение, он никого не хотел слушать…

– Передайте в Москве, что я был против нападения, – услышали мы последние слова рейхсминистра, когда уже выходили в коридор…

Почему он так нервничал, этот фашистский головорез, который так же, как и другие гитлеровские заправилы, был яростным врагом коммунизма и относился к нашей стране и к советским людям с патологической ненавистью? Куда девалась свойственная ему наглая самоуверенность? Конечно, он лгал, уверяя, будто отговаривал Гитлера от нападения на Советский Союз. Но все же, что означали его последние слова? Возможно, у Риббентропа в тот роковой момент, когда он официально объявил о решении, приведшем в конечном итоге к гибели гитлеровского «рейха», шевельнулось какое-то мрачное предчувствие… И не потому ли он принял тогда лишнюю дозу спиртного?

Подъехав к посольству, мы заметили, что здание усиленно охраняется. Вместо одного полицейского, обычно стоявшего у ворот, вдоль тротуара выстроилась теперь целая цепочка солдат в эсэсовской форме».

Мучительно долго тянулось время с момента отъезда посла к Риббентропу у сотрудников посольства. Насторожил один признак: связь посольства с внешним миром прервалась – ни один телефон не работал. В четыре часа начало светать.

Наконец, машина посла на полном ходу резко затормозила у ворот. Сотрудники бросились к послу. На вопрос, что случилось, услышали одно острое, как меч, страшное слово: «война».

Сообщение о вероломном нападении на нашу Родину в советском доме на Унтер ден Линден переживали так же тяжело, как и весь советский народ.

В кабинете посла немедленно созвали экстренное совещание всех руководящих работников посольства для обсуждения мер безопасности посольства и советских граждан, находившихся в Германии и на оккупированных гитлеровцами территориях. Можно было в любой момент ожидать какой-либо провокации или даже вторжения на территорию посольства. Первое, что необходимо было сделать – это уничтожить секретную документацию, чем сотрудники посольства и занялись, не теряя ни минуты. К б часам утра эта работа была закончена. Сотрудники собрались у приемника, напряженно ожидая первых сообщений по радио. Все радиостанции «третьего рейха» начали работу с исполнения прелюдии Листа. В 6 часов 5 минут Геббельс зачитал «обращение» Гитлера к немецкому народу в связи с нападением на СССР. Оно передавалось по германскому радио десятки раз, и в виде отдельной листовки распространялось вместе с утренними выпусками берлинских газет.

Все попытки посольства передать в Москву текст немецкого меморандума, врученного Риббентропом советскому послу утром 22 июня, оказались безуспешными. Здание было полностью изолировано от внешнего мира, а все его городские телефоны отключены. Использовать германский телеграф для передачи в Москву шифротелеграммы также не удалось.

Небольшая группа советских людей оказалась полностью отрезанной от Родины. Здание посольства было окружено вооруженными эсэсовцами. Так для работников советской дипломатической службы в Германии начался первый день Великой Отечественной войны.

Надо было срочно установить связи посольства с руководителями всех советских учреждений в Берлине, оказать им моральную поддержку, разъяснить создавшееся положение и посоветовать, как следует действовать в случае возможных обысков, арестов и провокаций. При отсутствии телефонной связи все это оказалось непростым делом, тем более что большинство руководящих работников посольства снимали тогда квартиры в разных частях города. Некоторые узнали о том, что произошло, только к середине дня — ведь было воскресенье, люди не торопились подняться с постели, не спеша завтракали. Только включив приемник или выйдя на улицу, они могли получить известие о том, что и для нашей страны началась война. Однако к полудню все знали о случившемся.

На протяжении нескольких часов в посольство съезжались дипломатические работники, сотрудники консульского отдела и аппарата военного и военно-морского атташе; некоторые из них с женами и детьми. Первыми появились те, кто жил в посольском особняке на Эйнемштрассе. Затем стали подъезжать проживавшие в других местах города. Во дворе стояли чемоданы, лежали свертки и другие вещи — все, что в спешке захватили с собой. Здесь же находились и присмиревшие дети. Вскоре все помещения были забиты народом. Внутренние дворики напоминали цыганский табор. Для всех советских людей, застигнутых войной в Берлине, начался новый этап жизни, полный тревоги и неопределенности.

Жившие в столице «третьего рейха» успели укрыться в посольстве до 18 часов 22 июня, когда доступ в посольство был полностью перекрыт эсэсовцами, окружившими здание. Всех надо было как-то устроить, накормить, подбодрить: чего греха таить – многие сильно нервничали, особенно те, кто был с маленькими детьми. Вначале наблюдались и случаи истеричности, что в какой-то степени, видимо, было связано с тяжелыми бытовыми условиями, с общей неустроенностью и недостатком сна. Большую работу в этой связи проделала партийная организация. Были созданы специальные бригады —по уходу за детьми, приготовлению пищи, уборке помещений, по проведению политической работы, особенно среди членов семей. Небольшая редакционная группа выпускала ежедневный бюллетень – слушали московское радио, записывали сводки ТАСС, Совинформбюро и другие известия с Родины. Машинистки размножали информационные сводки, которые вывешивались в различных помещениях посольства, где их все могли бы прочитать, а также зачитывались в столовой, когда все туда собирались на обед или ужин. Постепенно жизнь, даже в этих совершенно необычных условиях, наладилась, вошла о определенную колею.

Почти целую неделю пришлось голодать, так как всех, кого посылали купить продовольствие, эсэсовцы задерживали при выходе на улицу. Лишь на шестой день при посредничестве шведского посла в Берлине удалось, наконец, договориться о закупке и доставке продуктов.

Гитлеровцы же, готовя нападение на нашу страну, постепенно отозвали из Москвы членов семей своих дипломатов и других работников. Они также эвакуировали из СССР всех, кто не был совершенно необходим. В итоге в Советском Союзе оказалось лишь 120 немецких официальных представителей. Наших же, советских людей, находилось в Германии и на оккупированных гитлеровцами территориях около тысячи, причем многие были с маленькими детьми и даже с беременными женами. Тех, кто работал вне Берлина, гестаповцы забирали из квартир на рассвете 22 июня, порой лишь в пижамах и тапочках, и отправляли в специальные лагеря. Работники посольства узнали об этом и увидели их только несколько дней спустя, перед выездом из Берлина.

Одиннадцать дней и ночей в здании посольства, проведенных как в осажденной крепости, тянулись изнуряюще медленно и однообразно. В доме на Унтер ден Линден собралось 59 человек — все работники посольства вместе с обслуживающим персоналом. Сжимались от боли сердца, когда слушали сообщения о ходе боев и видели в немецких газетах фотографии раненых и пленных красноармейцев, разрушенных и охваченных пламенем советских городов. Хотелось лишь одного — поскорее выбраться из Германии, чтобы вместе со всеми советскими людьми принять участие в отпоре агрессору.

Советские люди, находившиеся тогда в Германии, держали себя с достоинством и мужеством. В дни тяжелых испытаний все они без ропота и жалоб выполняли свой высокий гражданский долг – долг советского человека. Они глубоко верили в победу нашего правого дела. Даже будучи отрезанными от внешнего мира, не имея правдивой информации о происходящем, ни на минуту не теряли уверенности в том, что Советское правительство вызволит всех из фашистской неволи.

И действительно, Советское правительство проявило огромную заботу о судьбе советских людей. Оно договорилось с правительством Швеции о том, чтобы последнее взяло на себя защиту интересов СССР в Германии (защиту германских интересов в СССР взяло на себя болгарское представительство). 29 июня 1941 года Народный комиссариат иностранных дел направил шведской миссии в Москве памятную записку с предложениями об обмене сотрудников советской дипломатической службы и работников других советских учреждений в Германии на немецких дипломатов и других германских граждан.

30 июня шведская миссия сообщила Наркоминделу, что германская сторона принимает советские предложения и выдвинула дату обмена – 4 июля. В тот же день Народный комиссариат иностранных дел еще раз подтвердил свое согласие и заявил, что советская сторона обязуется доставить всех немецких граждан, подлежащих обмену, в Ленинакан на советско-турецкой границе. Передачу предлагалось произвести одновременно 5 июля.

Конечно, все советские люди в посольском доме на Унтер ден Линден понимали, что гестаповцы в любой момент могли ворваться в здание, учинить обыск и произвести аресты. Это было тем более вероятно, что уже 22 июня радио, печать, гитлеровский пропагандистский аппарат развернули ожесточенную кампанию против советского посольства в Берлине, которое изображалось как центр шпионажа и «подрывной работы» против гитлеровского «рейха».

Пребывание в здании посольства на Унтер ден Линден закончилось совершенно неожиданно. Около 12 часов ночи 1 июля в посольство поступило сообщение из германского МИДа, предлагавшее приготовиться в течение часа или полутора к переезду на железнодорожный вокзал. Неспокойно было на душе, когда сотрудники посольства покидали это старинное, надежно укрывавшее их в те тяжелые дни здание. Придется ли увидеть его опять?

Автомобили шли на большой скорости. Весь путь был оцеплен усиленными нарядами полиции и эсэсовскими патрулями. Впереди и сзади конвоировали эсэсовцы на мотоциклах.

Сразу же по прибытии на вокзал советских людей разместили в отдельном поезде. Никто не предполагал тогда, что в этом поезде придется пробыть почти две недели.

В Ленинакане были переданы турецким властям 237 немецких граждан. В то же время турецким властям были переданы все работники советской дипломатической службы, а также граждане СССР – работники других советских учреждений в Германии.

Многие из работников посольства после возвращения на Родину ушли добровольцами на фронт, чтобы участвовать в священной войне против фашистских захватчиков. Те из них, кто в мае 1945 г. вернулись в Берлин, нашли на месте здания посольства на Унтер ден Линден груду развалин.

Комментарии ()